26 Марта 2018

Эпоха власти Иосифа Виссарионовича Сталина с её культом насилия, окончательным разрушением традиционного крестьянского уклада, невыносимыми издевательствами надо всеми уличёнными в инакомыслии до мельчайших деталей отражена как в документалистике, так и в художественных произведениях. На пространстве бывших республик авторы уже много лет собирают обличающие экспозиции глыб советского палеолита, чтобы поддерживать миф о беспросветном тоталитарном ужасе. В этой игре против закоренелой идеологии они зачастую забывают о судьбах отдельных личностей, объединяя всех под одно безликое слово «народ». К счастью, с каждым годом появляется всё больше исключений, в которых акценты падают не на диктатуру товарища Сталина, количество измученных им жертв или уродливость войны, прорвавшейся за наши границы, по сложившемуся мнению, из-за его недальновидности, а на нечто более глубокое, невыразимое в двух-трёх предложениях и даже в трактатах. К ним и относятся повесть «Софичка» Фазиля Искандера, писателя из очаровательной плеяды двукультурных авторов, и её вольная экранизация от дебютантки Киры Коваленко, выпущенная в 2016-м Кабардино-Балкарской мастерской Александра Сокурова.

Местом действия в них стало замкнутое абхазское хозяйство, этакая ultima Thule, отдалённая от остальной земли и живущая по собственным правилам, которые не меняются столетиями. Иногда в неё вторгаются события из большого мира: мужчин вдруг погружают в грузовик и увозят на фронт, по домам шныряют «энкэвэдешники» в поисках проклятых дезертиров, кого-то, в том числе стариков да детей, отправляют на каторжные работы в Сибирь за греческие или турецкие корни. А никто из здешних даже не знает, «кто эти немцы и где эта Германия», не понимает, почему их давних знакомых относят по крови к недостойным свободы. Ведают они только свою простую жизнь среди простых людей. Так быт Софички соотносится с бытом героини другого дебютного произведения — романа Гузели Яхиной «Зулейха открывает глаза», получившего в 2015 году несколько крупных национальных премий. Зулейха в начале книги живёт в спрятанной от чужих глаз татарской деревушке по тем же устоям, по каким жили все женщины в её роду, и экономические и политические бедствия союзного масштаба для неё означают разве что прибавку побоев со стороны супруга.


Кадр из фильма «Софичка» Кажется, что роман Яхиной создан ради одной лишь первой главы. Они «вкуснее» всего, заботы Зулейхи в дни её существования в запечье мужниного дома: кража с веранды пастилы, заботливо ссушенной летом, для подношения духу, поездка за дровами на санях в пахучем тулупе, мытьё полов в свежерастопленной бане со стойким ароматом берёзовых веников и череды. Так и кинематографическая версия «Софички» прежде всего обращается к этническому жизнеописанию: добрую часть её хронометража постановщики отвели на хаос деревенской свадьбы с дымящимися факелами, снующей авантюрной ребятнёй и жгучими южными танцами, на ритуалы подготовки к похоронам, топтание ногами зрелого винограда, сбор и сортировку чая под мелодичное пение. Ни одна из героинь, ни Зулейха, ни Софичка, не знает, что она находится в «патриархальном рабстве», как сказали бы наши современницы, борющиеся за права женского пола. Они привыкли к этой трудной доле и, как бы то ни было странно, полюбили её.


Кадр из фильма «Софичка» Прорисовка такого образа — это одновременно художественный и религиозный акт. Софичка воплощает самые чистые черты женской натуры, будто сойдя с аскетичной иконы на стене жилища, на которую несколько раз обращает взгляд камера. Для её воздействия на зрительскую душу пришлось полностью освободить пространство фильма от свойственных первоисточнику живописных метафор, излишнего благоухания. В повествовании нет временных категорий, и в нём могут сойтись в диалоге две ипостаси Софички: юркая смуглянка с часто смеющимся ртом и волосами цвета углей и старушка, побледневшая в ссылке, седеющая и улыбающаяся по большей части только уголками губ. Это духовное чувство, свобода от наносного, чужого, создаёт такое же «химически чистое» изображение, какое было свойственно прозе послереволюционной эмиграции. Картина Киры Коваленко — это «Лето Господне» Ивана Сергеевича Шмелёва или «Взвихрённая Русь» Алексея Михайловича Ремизова, но с использованием красок абхазского национального самосознания.


Кадр из фильма «Софичка» Напоминает об этих авторах и фрагментарная композиция ленты. Затушёванность многих поворотных событий, но дерзкая подчёркнутость описательных деталей, соединение разрозненных эпизодов и слишком быстрые переходы между ними поначалу кажутся неудачным монтажным решением. Однако со временем пласты накладываются друг на друга и казавшиеся параллельными линии вдруг начинают состыковываться. Резкий монтаж становится главным способом выражения идеи о вечности духовного. Сама Коваленко в отношении этого импрессионистского приёма ссылается на Марселя Пруста и Уильяма Фолкнера, чьи произведения во многом строятся на ассоциациях и впечатлениях, которым всегда даны пространные объяснения. Такое обилие литературного в киномышлении было перенято режиссёром, вероятнее всего, у её учителя. Сокуров не раз включал в полотна эталонные литературные типажи и манёвры классических школ — вершиной этого заимствования стала его предпоследняя игровая работа «Фауст», выполненная в строгом соответствии с канонами немецкого романтизма.

Разумеется, приверженность к заветным ценностям в фильме сталкивается в борьбе со стремлением к моральной революции, хотя послевоенный период в Советском Союзе не характеризуется Коваленко столь же грубо и критично, как убеждённым антисталинистом Искандером. Возможно, новая система и не пыталась похоронить память и уважение, однако молодое поколение не видело разницы между прошлым и настоящим укладом и не могло понять стариков, так трудно расстающихся с понятными им привычками. Огонь, в который названная дочь Софички бросает в финале её старые вещи, домашнюю утварь и мебель, поглощает всю жизнь героини, где для неё было только одно призвание — призвание женщины, хранительницы спокойствия в родной долине. Тем не менее послесловие картины, прокофьевская музыка, полно безмятежной радости и умиротворения, а не трагедии, потому что гордость, принципиальность и мудрость вне зависимости от эпохи будут хранимы в человеческих сердцах.

Материалы

Теги

след >