7 Ноября 2019

Старые товарищи по боям в Луганске Виктор и Лёха после службы устроились в люберцевский ЧОП. Их безрадостные будни ограничены унылым алгоритмом из пяти-шести дел, денег вечно не хватает, а война до сих пор сидит в подкорках. Единственная отрада и способ самовыражения — любительские стихи о работе инкассаторами и других приземлённых, но искренних вещах.

В последние два года проблема ПТСР в фильмах из СНГ стала проявляться намного острее. Скорее всего, это отголосок российско-украинского конфликта, который только начинает в полной мере влиять на культуры связанных с ним стран. Главным героем «Завода» Быкова стал униженный и, само собой, оскорблённый ветеран, к которому общество повернулось не самым причинным местом, в финале «Братства» Лунгина звучат мысли о невозможности остаться собой во время и после войны, и даже в манерной «Дылде» бременем героинь становится посттравматический синдром. Все эти фильмы, конечно, напрямую с нашим конфликтом не связаны, но в его контекст вписываются так же успешно, как в общефилософский. В 2019 году как минимум две постсоветские работы переосмысляют уже конкретные явления: режиссёр «Семи пьяниц» Сергей Кузнецов вдохновлялся сюжетами о полевых командирах, а украинская «Атлантида», взявшая приз венецианских «Горизонтов», рассказывала альтернативную историю битвы за Донбасс.


Кадр из фильма «Большая поэзия» «Большая поэзия» тоже соотносится с актуальными реалиями напрямую. Её главные герои — бывшие контрактники, которые пытаются вписаться в тесные рамки ставшей непривычной мирной жизни. Впрочем, в отличие от того же Быкова, Александра Лунгина, сына знаменитого Павла Лунгина, не очень интересует общественная несправедливость и ущемлённое положение его персонажей. Речь здесь скорее не о том, какие препятствия ставит перед ними социум или, напротив, как этот социум их старательно игнорирует (хотя Лунгин обращается и к этим мотивам), а о попытках душевно изувеченных людей понять и принять законы мира, остаться верными себе, но в то же время не оказаться отщепенцами.

Работа в ЧОП — инкассация — петушиные бои — прогулки — снова работа в ЧОП. Этот круг послевоенного быта героев становится единственным возможным способом существования и социализации. Кажется, их будни закольцованы не только для создания замкнутой системы, выбираясь из которой эти двое даже в мирное время снова чувствуют себя как на войне (разве что ведётся она исключительно против них двоих), но и потому, что именно в её рамках они наиболее конформны. А любое отклонение от серого плана воспринимается острее как зрителями, так и героями: когда Виктор приходит на хипстерский подкаст и ему задают вопрос о том, что такое война, он, не теряя самообладания, но теряя маску, протыкает руку ножом. На настоящую войну действительно похоже.


Кадр из фильма «Большая поэзия» Из унылого обыденного алгоритма способом сублимировать боль становятся поэтические вечера в старом школьном спортзале. Ведь именно в стихах, пусть самых бездарных по «объективным» соображениям, персонажи могут по-настоящему и безопасно открыться миру. Поначалу для Виктора неважно, что его стихотворения гораздо хуже бойких, живых панчей Лёхи — корявая поэзия героя Кузнецова не рассчитана на фидбэки, лайки и респекты. Хотя поможет ли стать частью нового мира откровение без обратной связи — большой вопрос. Думается, как раз из-за этого он и крадёт у более талантливого друга стих, в центре которого гамлетовский вопрос «Лёха я или не Лёха», — из-за того, что начинает бояться, из-за того, что не знает, как удовлетворить мир и готово ли общество его принять.

Довольно скудная поэзия самого Лунгина здесь концептуально объяснима. Его дебют поставлен не просто незамысловато — как и сочинения Виктора, он такой же неровный и сбивчивый. «Нихера дальше не будет», — говорит герой Кузнецова и использует эту строчку в своём новом стихе, тем самым низводя лирику до бытовых вещей вроде долгов, рабочих смен и пустынных незастроенных окраин Москвы. Найти эстетские кадры и  заметить изощрённость съёмки и монтажа в этом фильме — большая удача, с poetic cinema лучше обращайтесь к Джармушу. Формальные средства кино тут точно не на первом плане, а вот рифмовать содержание автору куда интереснее. Антитеза (Виктор-Лёха), анафоры и повторы (каждодневные занятия героев), яркие аллегорические и метафорические образы — собирать эти приёмы в нечто единое, возможно, и интересно, но совершенно бессмысленно. Ведь поэзия, кто бы что ни говорил, всё-таки об эмоциях, бессознательных ассоциациях, а не прописанных месседжах.


Кадр из фильма «Большая поэзия» Хватает ли Лунгину собственной лирики до конца фильма? Скорее нет. И возникающие во второй половине самоповторы с драматургическими костылями вроде ребёнка, которому герой Кузнецова чуть ли не всеми вербальными и невербальными способами объясняет свою мотивацию, это лишь подтверждают. Отказываясь от изобразительности визуальной, режиссёр попадает в коварную ловушку всякого, кто решил дожимать и цеплять содержанием — хотя мы, кажется, стали забывать, что «всё это, видите ль, слова, слова, слова».

Материалы

Теги

< пред