21 Декабря 2018

В итальянской глубинке коммуной в 50 человек живут неграмотные и религиозные труженики-крестьяне. Под палящим южным солнцем они по-старинке вручную сеют и жнут, а в перекурах на лоне природы поют песни, шутят, влюбляются и жалуются на господ. Так жили их отцы и деды, горбясь от тяжёлой работы и вдыхая чистейший воздух с ароматом луговых трав. Так будут жить и их дети — даже те, кто по-юношески мечтает променять пастораль на далёкий и неведомый город, в котором никто из обитателей деревни ни разу не был. Времени не существует в этом нетронутом прогрессом месте близ дворянского поместья Инвиолата. И только неудачная выходка своенравного сына маркизы вместе с полицейскими вертолётами приносит в этот оплот феодализма дух времени с правдой о том, что крепостное право уже давно отменили, а значит, теперь жертвы наглой эксплуатации могут отправиться в большой мир и стать полноценными гражданами современной капиталистической Италии. Теперь эти «Добби» — свободны.

Уезжают все, кроме коренастого дурачка по имени Лазарь — типаж, сошедший с картин Караваджо. Он погибает за мгновение до появления в небе железной птицы, а через 20 или 30 лет, как Рип-ван-Винкль, просыпается из смертельной неги и отправляется на поиски своей «стаи». Исход двухчастной композиции, преподнесённый сквозь оптику блаженного, постепенно трансформирующегося в мученика (Viva Italia, столица католицизма!), постулирует тезисы одинаково поэтические и патетические: беднякам в современном городе живётся не лучше, чем их предкам под властным протекторатом барина, счастье — в неведении, а истинно христианское мировосприятие несовместимо с реалиями XXI века.


Кадр из фильма «Счастливый Лазарь» Может показаться, что фильм с подобной драматургией сводится лишь к изящной критике капитализма, припорошённой итальянским колоритом — эстетической спецификой столь высокой пробы, что она добавляет ленте много очков в артхаусной гонке за самый художественный фильм 2018 года. Если расписывать отдельно каждую составляющую картинки или звука — будь то завораживающая зернистость 16-миллиметровой плёнки, пронзительная тишина холмистых склонов или любопытная эксплуатация канонов сакральной живописи, — метод итало-немецкой постановщицы Рорвахер будет расценен лишь как чеклист высокопарных приёмов. Плюсик за аллюзию на итальянский неореализм, галочка за провокационные тезисы о положительных эффектах рабства — умеренный эпатаж в фестивальной среде ой как любят. На деле худшее, что можно сделать при просмотре «Счастливого Лазаря», — разобрать его целостный киноязык по косточкам прямо во время просмотра.


Кадр из фильма «Счастливый Лазарь» Часто анализировать высокую лирику попросту не имеет смысла. Без контекста отдельные элементы языка становятся чересчур кричащими, а «Счастливый Лазарь» — это лента о тишине: о смиренном и невыразимом принятии собственной доли, о маленьких радостях в тотально непознаваемом мире, где ни Бог, ни Дьявол не подают признаков жизни, а чудеса происходят скорее по канонам магического реализма Макондо, чем по правилам богословского дискурса. Рорвахер ступает на территорию чистого искусства и бескомпромиссного авторского высказывания, столь же нефальшивого, сколь и спорного. Это кино не хочется оценивать, потому что «10/10» или «лучшее в этом году» — неуместный комментарий к органной фуге или исполнению церковного хорала. Жюри в Каннах не дерзнуло прислушаться к мнению критиков о превосходстве «Счастливого Лазаря» над другими лентами и наградило его лишь призом за лучший сценарий, хотя здесь волшебство возникает далеко за пределами драматургических канонов. Возможно, это тот случай, когда красота — в глазах смотрящего.

Материалы

Теги

< пред след >